К отделению реанимации вел длинный-предлинный переход между корпусами с огромными, залитыми солнцем окнами и фикусами в кадках. Мы так и прозвали его: «Светлый путь». Коридор заканчивался железной дверью с расписанием посещений и строгим предупреждением о правилах.
Ближе к 13 часам стали подходить люди. Некоторые парами, но больше по одному. Молча переодевались: бахилы, медицинская маска, халат и шапочка обязательны. К слову, все это можно было без проблем купить внизу в фойе, и не только в аптеке, но в любом торговом павильоне, даже в мини-кофейне.
К началу посещений под дверями реанимации собралось человек 10. Пытаясь заглушить собственную тревогу, я вглядывалась в их напряженные, хмурые лица, и почему-то вспомнилась Ахматова… Люди вели себя тихо, как ведут себя рядом со спящим ребенком, лишь изредка шепотом обмениваясь парой фраз.
Вот пара, обоим около сорока, брат и сестра. «У нас здесь бабушка, ей 84, скоро будет 85. Она нас растила как мама, мы о ней очень беспокоимся», – еле слышно поделилась женщина.
Тревога усиливалась. Казалось, ею здесь пропитан воздух.
В 13:00 дверь наконец открылась, вышел врач со списками. Все вскочили и стали называть фамилию, палату своего родственника, показывали пропуска. Доктор внимательно сверялся с бумагами, и одних пропускал сразу, а другим говорил подождать. У нас пропуска не было – папу экстренно доставили сюда всего несколько часов назад. Мы боялись, что из-за этого нам откажут, но врач просто попросил подождать.
Брат и сестра тоже остались. Спустя еще несколько минут вышел другой медработник и пригласил их войти. Пока закрывалась дверь, мы видели, что он отвел их в сторону и что-то говорит. А потом раздались такие громкие рыдания, что их не заглушала даже стальная дверь. Мы молча переглянусь. Все поняли, ЧТО им сказали.
Она голосила долго, минут 15. Кричала от боли, пыталась искать виноватых. Ей принесли воды, усадили на стул. Терпеливо и участливо отвечали на вопросы, помогали прийти в себя.
Было очень страшно. Приходили новые люди, нажимали на кнопку вызова, снова выходил врач со списками, многих пропускал. Мы с мамой каждый раз с надеждой называли папину фамилию, но снова и снова слышали: «Ждите, врач пока занят. Скоро он к вам выйдет». А мы до ужаса боялись, что нам скажут то же, что и брату с сестрой…
Рядом громко сопел грузный мужчина, пытаясь натянуть бахилы. Наконец ему это удалось, и он, кое-как накинув халат, поковылял к заветной двери. Врач, вышедший на звонок, долго искал нужную фамилию в списках, но не нашел и удалился уточнить информацию. Потом появился снова и стал что-то негромко говорить. Из обрывков фраз мы поняли, что родственница этого мужчины умерла еще четыре дня назад, а по номеру, указанному в истории болезни, дозвониться не удалось. Никто из членов семьи не звонил в реанимацию и не приходил справиться о ее состоянии, в итоге информацию медики передали в милицию.
Мы обернулись на шум: по светлому коридору в реанимацию везли пациента. Это было яркое зрелище. Слева, справа и позади каталку сопровождали девушки в бордовой форме скорой помощи, а во главе процессии, прижимая к груди историю болезни, быстро шагал красивый мужчина в синем.
Обратно девушки вышли уже без него.
Потом слышим, снова везут. Но на сей раз каталка была пустой, и мы рассмотрели на ней что-то темное. Переглянулись: неужели мешок? Разве по этому пути транспортируют тела? Но то, что мы приняли за мешок, оказалось тонким пледом. Им санитары заботливо укрыли бабушку, увозя ее в обычную палату. Мы подумали, как радостно будет ее родным узнать, что она пошла на поправку. От этого даже собственный страх немного притупился, стало легче дышать.
Наконец назвали нашу фамилию. Мы встали навстречу доктору, стараясь по его виду определить, какие новости сейчас услышим. Он был чем-то похож на моего брата, и это показалось хорошим знаком. К тому же в руках держал историю болезни – значит, папа еще жив.
Преодолевая страх, ловили каждое слово. Врач мягко уточнил, знаем ли мы основной диагноз. Да, знаем. Осторожно, тактично сообщил, что состояние папы тяжелое, он под ИВЛ, без сознания. Рассказал о том, что уже сделано для улучшения его состояния, и что планируется сделать в ближайшее время.
А потом добавил: «Мы сделаем все возможное. Но, к сожалению, исход может быть неблагоприятный».
Мы кивнули. Он уточнил, верны ли номера телефонов, записанные в карте. Мы подтвердили, и я попросила сделать мой номер приоритетным, не хотела, чтобы мама узнала плохие новости первой…
Доктор подчеркнул мой номер и сделал пометку: «Дочь. Звонить!».
Этой ночью мама осталась в своей квартире одна. «Езжай к детям. Приедешь ко мне, когда надо будет», – сказала она, провожая меня до двери.
Перед сном я зарядила телефон и положила рядом на кровать. Лежала и думала: хоть бы он не зазвонил до утра. Разве звонят родственникам из больницы ночью? Одно дело, когда человек ушел из жизни дома, тогда и милицию надо вызвать, и медиков, предпринимать какие-то действия. А когда он в больнице – какое требуется участие ночью?
Проворочалась до начала двенадцатого и кое-как уснула.
Резко проснулась от телефонного звонка. От испуга сердце колотилось как бешеное. Яркий экран в темноте резал глаза, высвечивая незнакомый номер. На часах было 0:07.
Я сразу все поняла.
Кое-как непослушными пальцами нажала на зеленую клавишу и услышала приглушенный, мягкий мужской голос. Он уточнил мои фамилию и имя и медленно, осторожно произнося слова, произнес: «К сожалению, ваш отец, (фамилия-имя-отчество), скончался».
Каждое слово – как удар.
Я прошептала:
– Когда?
– Только что.
И в тот момент я осознала, что вот этот незнакомый человек в трубке – единственная и последняя ниточка, связывающая меня с папой. Я должна была, я просто обязана была знать все. Но с трудом могла формулировать самые простые фразы…
– Он приходил в сознание?
– К сожалению, нет. Поверьте, мы сделали все, что могли.
– Я знаю…
Он не торопил меня, а я, всхлипывая, говорила и говорила слова благодарности за их труд, за заботу о моем папе, за то, что упорно продлевали ему жизнь, использовали все технические возможности и боролись за него до последнего, несмотря на тяжелый диагноз.
Он поблагодарил меня в ответ и попросил прислать свои данные, чтобы я могла утром получить справку о смерти.
Я положила трубку и завыла. Громко, в голос, не в силах удерживать в себе нахлынувшее горе. Впивалась зубами в одеяло, чтобы не разбудить детей, и не могла остановиться.
А потом лежала и до утра думала только об одном: хоть бы никто не позвонил маме или, еще хуже, не приехал к ней среди ночи. В голову лезли страшилки из интернета о том, как ритуальные агенты всеми правдами и неправдами получают информацию об умерших…
Но этого не случилось.
Утром мы с братом встретились у маминого дома. Обнялись, поплакали. Поднялись на этаж и, чтобы не испугать ее заранее, позвонили по телефону, попросили открыть дверь. Мама растерялась, и тогда мы сами открыли дверь запасным ключом.
Она увидела своих детей, одетых в черное, и тоже все поняла.
